Ладонь на затылке

Харнес я надела в спальне, при нём. Он стоял у двери с полотенцем, которым только что вытер посуду, и смотрел, как я затягиваю ремешки на бёдрах — сначала левый, потом правый, потом тот, что между ног. Полотенце он так и держал.

— Повесь. И сюда.

Он вышел, вернулся без полотенца и встал на ковёр, где стоит всегда, — в шаге от кровати, лицом к окну. Я не спешила. Проверила пряжки, поправила силикон, чтобы сидел ровно, села на край кровати и посмотрела на него снизу вверх. Так бывает редко: обычно снизу вверх смотрит он.

Харнес у нас один, чёрный, с широким ремнём на бёдрах. Я выбирала его сама, три года назад, и мерила при нём — он тогда стоял в углу спальни и не знал, куда деть руки. Силикон к нему второй: первый оказался ему велик, и я поменяла, потому что мне нужно, чтобы он брал целиком. Он знает, зачем поменяла.

— На колени.

Опустился. Колени на ковёр, ладони на бёдра, спина прямая. Пояс под домашними штанами было видно — ткань лежала на нём иначе, чем на голом теле. Я встала, подошла и положила ладонь ему на затылок. Волосы короткие, тёплые. Под ладонью он вдохнул и не выдохнул.

Ритм

Первый раз я делала это два года назад, и тогда он отвернулся. Не отказался — отвернулся, на секунду, и я ждала, пока он вернёт лицо. С тех пор он не отворачивается. Открывает рот сам, как только чувствует ладонь.

Я вошла неглубоко. Силикон на вкус — ничего, я знаю, я пробовала, но дело не во вкусе. Дело в том, что он стоит на коленях с моим членом во рту, а его собственный заперт в стали и не может даже шевельнуться. Я видела, как он понимает это каждый раз: глаза закрываются на секунду, потом открываются, потому что я велела смотреть.

Ритм задавала ладонь. Не бёдра — ладонь. Надавила — он взял глубже. Отпустила — он вернулся на прежнее место и ждал. Я не двигалась сама, я двигала его. Это другое. Когда двигаешься сама, ты занята собой. Когда двигаешь его — ты занята им, и он чувствует это затылком.

Через минуту дыхание сбилось. Он дышал носом, коротко, и на вдохе горло сжималось вокруг силикона — я чувствовала это через основание, через ремешок, через себя. Основание харнеса давило мне между ног при каждом движении. Я о нём не думала, но тело думало.

Я остановилась совсем. Убрала ладонь. Он замер с открытым ртом, не отодвинулся, не сглотнул. Слюна собралась на нижней губе и пошла вниз, по подбородку, на грудь. Он не вытер. Руки остались на бёдрах.

Я считала про себя до тридцати. Он ждал. На двадцатом счёте плечи дрогнули — не от усталости, а от того, что он не знал, кончилось или нет. Я смотрела, как он не знает. Потом снова положила ладонь на затылок и надавила.

Вопрос

Он спросил один раз, когда я отпустила его вдохнуть.

— Слишком глубоко?

Тихо, не поднимая глаз. Спросил не про себя — про меня, не сделал ли мне неудобно. Я поняла это по тону и по тому, что он смотрел на ремешки, а не мне в лицо.

— Сам решишь.

Он кивнул. И в следующий раз, когда ладонь надавила, взял глубже, чем я нажимала. Сам. Горло сжалось, глаза покраснели, но он не отодвинулся, пока я не отвела его за затылок назад. Я держала его так, на расстоянии ладони от себя, и смотрела, как он пытается дышать ровно и не может.

Лицо было мокрым — слюна, слёзы от кашля, пот у висков. Я вытерла ему подбородок большим пальцем и вытерла палец о его щёку. Он закрыл глаза. Открыл.

— Хватит.

Я отступила на шаг. Он остался на коленях, ладони на бёдрах, рот ещё приоткрыт. Смотрел в ковёр, и я дала ему посмотреть: минуту, две. Ему нужно было это время, а мне нужно было видеть, как он его проживает. Штаны спереди натянулись там, где сталь упиралась в ткань. Мокрыми они не были, пояс не даёт. Я видела, что ему тесно, и знала, что он знает, что я вижу.

Своё

Харнес я не сняла. Села на кровать, откинулась на локти, раздвинула колени и кивнула на пол между ними. Он не встал и не подошёл — переместился на коленях, и посмотрел на силикон, который торчал у него перед лицом.

— Не он. Ниже.

Ремешок между ног я отстегнула сама и сдвинула в сторону. Он понял. Язык прошёл под основанием, где всё было мокрым уже давно — от его горла, от моей ладони на его затылке, от того, что я делала с ним двадцать минут и ни разу не подумала о себе. Теперь думала.

Он работал языком так же, как принимал в рот: не спеша и глубоко, не отвлекаясь ни на что. Силикон над его лбом покачивался в такт. Я смотрела на это сверху — на мой член над его головой, на затылок, на свою ладонь, которая снова легла туда, — и кончила быстро, глядя ему в макушку.

— Ещё.

Второй раз был дольше и тише. Он не менял ритма, пока я не сжала пальцы в его волосах. Потом я его отпустила.

Харнес расстегнула стоя, он держал ремешки, пока я выходила из него. Бросила на стул. Он остался на коленях.

— Спасибо, госпожа.

Не за что-то одно. За всю ладонь на затылке, от первого нажима до последнего. Я кивнула и пошла мыть руки, а он — мыть силикон, как положено, на кухне, с мылом, и сушить на отдельном полотенце. Это его дело, и он делает его сразу.

В постели лёг лицом к моему плечу, как всегда. Горло, я знала, будет болеть до утра. Пояс я не открыла. Ему хватило и так: он уснул раньше меня.

• Ритм задавайте ладонью на затылке, а не бёдрами. Он должен чувствовать, что двигаете его вы.
• Останавливайтесь совсем, на полминуты. Ожидание с открытым ртом учит больше, чем глубина.
• На вопрос «слишком?» не отвечайте. Пусть решает сам и показывает решение ртом.
• Возьмите своё после. Иначе это его вечер, а не ваш.
• Мыть и сушить — его работа, сразу. Ритуал заканчивается чистой игрушкой, а не вашим «спасибо».