Страпон в рот: тренировка послушания и глубины

Надень страпон и просто встань перед ним. Объяснять ничего не придётся — он опустится сам, и вы оба увидите одно и то же: мужчина на коленях перед членом своей женщины. Ни одна другая поза не переворачивает роли так наглядно.

Для него это бьёт глубже, чем принимать. Быть взятым можно пережить как «со мной сделали»; здесь он делает сам — тянется, открывает рот, старается. Стыд не в акте, а в собственном усердии, и именно оно ломает то, за что он ещё держался.

Тебе сверху открывается лучший вид в вашей динамике: опущенные глаза, послушный рот, руки за спиной. Возьми за волосы и задавай темп сама — не он решает, насколько глубоко и как долго. Медленно, если хочешь растянуть; резче, если хочешь напомнить, кто здесь главный.

И это ещё и подготовка. Он смачивает то, что через минуту войдёт в него, — и чувствует губами размер, который ему предстоит принять. Лучшего предвкушения не придумать: он своими руками готовит собственное наказание.

Есть и обратный порядок. Прежде чем поставить его на колени, побудь с этой игрушкой наедине — не спеша, для себя, так, как тебе хочется. Тогда то, что он примет в рот, будет пахнуть и отдавать тобой, и никаких слов о том, чьё это и кому он служит, уже не понадобится: он поймёт губами. Для него это больше не силикон — это ты, в той единственной форме, в какой ты решила ему себя дать. И пусть старается: вкус Госпожи не заслуживают — его удостаивают.

Как навык это тренируется — глубина, темп, ровное дыхание, умение не отстраняться. Значит, есть что оценивать вслух и за что взыскивать: «плохо старался» — законный повод, и он это знает.

Отдельная статья — за язык. Нагрубил, нахамил, оскорбил — повод готов, искать не надо. Логика простая: провинился рот — рот и отвечает. Спорить он умеет, а вот спорить с полным ртом пока не научился, так что это единственная дискуссия, которую ты выигрываешь ещё до её начала. Кому-то из мужчин нужно дать выговориться; твоему нужно дать замолчать — и у тебя, к счастью, есть чем. Заодно выяснится, что его «я же пошутил» на коленях звучит уже не так смешно.

Как это было у нас

Он дерзил весь день. Не грубо — по мелочи: ответил через плечо, «сейчас» вместо «да, Госпожа», позволил себе подколоть меня при всех, — как будто вышел из роли и в нём включились старые, патриархальные настройки. И сделал вид, что не заметил, как я на него посмотрела. К вечеру он уже не был рабом — он был мужем, который решил, что сегодня можно. Я ничего не сказала. Я дождалась ночи.

Потом позвала в спальню и показала на пол. Он опустился на колени — ещё с тем выражением лица, будто это ненадолго. Я надела ему маску на глаза, не объясняя. «Жди». И вышла. Вернулась минут через десять — за это время в темноте у него было чем заняться. Застегнула ремни харнеса на себе — медленно, чтобы он слышал каждую пряжку и не понимал, что это. Встала вплотную. Он вздрогнул, когда силикон коснулся щеки, — и я сказала: «Открывай рот».

Он открыл — и только тут понял. В темноте, не видя ничего, с руками за спиной, он тянулся ртом к члену своей жены, а я держала его за волосы и задавала темп: медленно, пока он привыкал, глубже, когда попытался отстраниться, и совсем без пощады в тот момент, когда он мычанием попробовал что-то сказать. Дерзости хватило ровно на первые двадцать секунд. Дальше был только рот, который старается.

Я сняла маску, когда решила, что достаточно. Он стоял на коленях с мокрым подбородком и смотрел на меня снизу — и это был уже не тот человек, что весь день отвечал через плечо. «Кто ты?» — «Ваш раб, Госпожа». — «Что ты сегодня делал?» Он сказал. Без единого «но».

Заметь, чего здесь не было: ни крика, ни спора, ни объяснений.

Дерзость лечится не словами — словами он умеет. Она лечится тем, что его рот занят.

Суть: пусть научится служить твоему члену раньше, чем ты возьмёшь его. Тогда к первому пеггингу он придёт уже твоим.