Цепочка в моей руке, а я читаю

Зажимы лежат в ящике с моими заколками. Он знает, в каком, и в тот вечер принёс их сам: положил на подлокотник кресла, цепочкой ко мне, и отошёл на шаг.

Я не просила. За ужином я сказала только, что после девяти буду читать и чтобы он не начинал ничего, где нужны руки. Он понял, как понимает всегда — не по словам, а по тому, куда я смотрю. Я смотрела на ящик.

Две штуки на короткой цепочке, с винтами, чтобы сжимать сильнее или слабее. Я купила их два года назад и первый месяц ставила слабо. Теперь винты закручены так, как ему трудно, и я их больше не трогаю: он знает, что это положение — моё, и что менять его буду тоже я.

— Раздевайся. Сюда.

Он снял всё и сел на пол у моих ног, спиной к ножке кресла, лицом ко мне. Пояс на нём был с утра, и, когда он сел, сталь стукнула о паркет. Этот звук я люблю больше, чем звук ключа.

Первая минута

Я наклонилась и поставила первый зажим. Не быстро. Сначала взяла сосок в пальцы, покатала, дождалась, пока затвердеет, — и только тогда отпустила пружину. Он вдохнул носом и не выдыхал, пока я не взяла второй. Второй всегда хуже: он уже знает, что будет.

Цепочку я подняла с его груди и обернула вокруг указательного пальца два раза. Проверила: если опустить руку на колено, она натянута ровно настолько, чтобы он её чувствовал. Больно станет, если я двину рукой. Он смотрел на мои пальцы, не на лицо.

— Не двигаться. Дышать можно.

И открыла книгу.

Первые три минуты зажимы — почти ничего, он говорил мне это сам. Потом начинает жечь, и к десятой минуте это ровная боль, которая не растёт и не уходит, и деваться от неё некуда. Я слышу это по дыханию: сначала оно ровное, потом с паузами, потом снова ровное, но глубже, через нос. Я читала и слушала его, не отрываясь от страницы.

Страница

Между абзацами я натягивала цепочку. На сантиметр, не больше. Не глядя. Он втягивал воздух, и сталь между его ног шевелилась — я видела это краем глаза, и мне нравилось, что смотреть не нужно. Он знал, что я могу потянуть в любую секунду, и что я не смотрю, и что книга мне сейчас интереснее, чем он. На этих трёх вещах вечер и держится.

На двадцатой минуте он сказал:

— Госпожа.

— Ты что-то хотел?

— Нет.

Это был весь наш разговор за вечер. Он позвал, чтобы проверить, что я здесь. Я ответила, чтобы он знал: здесь, и всё слышала. Больше ему ничего не было нужно, и я вернулась к книге.

Дальше — та часть, за которую мне до сих пор немного стыдно, и я пишу её для тех, кто тоже читает запоем. Книга была хорошая. Я забыла про него. Не на минуту: глава кончилась, началась следующая, и я подняла глаза только потому, что затекла рука с цепочкой. Часы на полке показывали без пяти десять. Он сидел, как сидел: спина к креслу, ладони на бёдрах, лицо мокрое. Не от слёз — от пота, на висках и над верхней губой. Зажимы стояли тридцать восемь минут. Я никогда не держала дольше тридцати.

Снятие

Самое острое — не когда ставишь. Когда снимаешь. Кровь возвращается в сосок, и это больнее всего, что было до. Он объяснял мне это в первый год, а я не верила, пока не попробовала на себе — один зажим, на кухне, на две минуты. Хватило.

Я размотала цепочку с пальца. Он увидел и закрыл глаза.

— Смотри на меня.

Открыл. Я сняла первый, и он издал звук, который я до сих пор не умею описать: что-то между стоном и смешком, коротко, сквозь зубы. Второй я не сняла. Держала пальцы на пружине и ждала. Он ждал. Я считала про себя до десяти, и на восьми у него дрогнула нога.

— Не двигаться.

На десяти сняла второй. Тот же звук, ниже. И положила ладонь ему на грудь, туда, где горело. Просто держала. Кожа под ладонью была горячая и мокрая, сердце стучало прямо в руку. Он сполз щекой мне на колено и остался так.

— Почему не напомнил?

— Ты читала.

Два слова. Я сидела с ладонью на его груди и думала, что за пять лет он не сказал мне ничего важнее. Я забыла про него, а он про меня не забыл. Он просидел с зажимами лишние восемь минут, потому что мне было интересно, чем кончится глава. И не напомнил, потому что мне было интересно.

Ночь

Я закрыла книгу и положила её на подлокотник, рядом с зажимами. Потом раздвинула колени.

Он понял без слов: поднялся на колени между моих ног, опустил голову. Я держала его за затылок и чувствовала, как грудь с двумя горящими точками прижимается к моим голеням. Он сам прижимался. Ему нужно было тереться обо что-то, чтобы боль терпелась, и он тёрся о меня. Язык был медленный, как я учила: долго вокруг, потом внутрь, потом снова вокруг. Я не торопила его. Вечер был мой с самого начала, и заканчивать его я тоже собиралась в своём темпе.

Первый раз я кончила, глядя на ящик с заколками: он был приоткрыт, как всегда в дни, когда муж заглядывал туда днём. Второй — с его лицом, прижатым ко мне, и с рукой на его соске. Я сжала его пальцами в ту секунду, когда меня накрыло, и он застонал мне в кожу, и от этого звука стало ещё сильнее.

Пояс я не открыла. Он и не ждал: у нас это не связано, зажимы не покупают ключ. Я видела, как сталь ходила, когда я тянула цепочку, и как тесно ему было под ней, пока он стоял у меня между ног. Боль и возбуждение у него не спорят. Я поняла это давно и до сих пор каждый раз удивляюсь.

Спали мы как обычно. Утром на его груди было два тёмных пятна, одинаковых. Я тронула их пальцем за завтраком, и он замер с чашкой в руках.

— Сегодня без книги.

Он кивнул. Зажимы я убрала в ящик сама и закрыла его плотно. Пусть откроет.

• Закрутите винты один раз и не меняйте: положение зажима — ваше, а не его.
• Цепочку держите так, чтобы натяжение зависело от вашей руки, а не от его позы.
• Заведите таймер, если книга хорошая. Больше тридцати минут — только по вашему решению, не по забывчивости.
• Снимайте по одному, с паузой. Смотрите ему в лицо в этот момент: там всё, ради чего вы это делали.
• Не открывайте пояс после зажимов. Боль не покупает ключ, и он должен это знать.