Чулки на него — моими руками

Чулки я покупаю сама. Не потому что он не может — может, и краснеет у кассы так, что кассирша улыбается, — а потому что мне нравится выбирать. Чёрные, двадцать ден, с широкой кружевной резинкой, размер на два больше моего. В «Ленте» они лежат рядом с колготками, и я кладу их в корзину между молоком и его любимым сыром.

Ритуал одевания — мой, не его. Он мог бы надеть сам, и иногда надевает — в наказание, в ванной, быстро и стыдно. Но по субботам, когда никуда не надо, я делаю это своими руками. Это другое. Это как седлать.

Он стоит посреди спальни. Голый, в поясе — клетка на нём почти всегда, но в этот момент она особенно на виду, потому что вокруг неё сейчас будет кружево. Я сижу на краю кровати, он подходит и ставит ногу мне на колено, как ставят на стул, чтобы завязать шнурок. Я собираю чулок гармошкой, надеваю на стопу и веду вверх. Медленно. Ладонями по икре, по колену, по внутренней стороне бедра — там он всегда вздрагивает.

Резинку я поправляю дольше, чем нужно. Расправляю кружево, провожу пальцем под краем, смотрю, как чёрное ложится на кожу, которая ещё вчера была просто ногой моего мужа, а теперь — что-то другое. Он смотрит вниз, на мои руки. Дышит ртом.

Вторая нога. То же самое. Потом стринги — я держу их растянутыми, он вступает, я поднимаю их и укладываю ткань поверх клетки. Клетка под кружевом — это отдельный вид красоты, я не найду для него приличного слова. Он весь горит. Уши красные.

«Пройдись» — это второе, что я говорю за весь ритуал. Первое — «ногу». Он идёт к окну и обратно, и походка у него меняется сама: шаг короче, бёдра иначе. Он не старается идти как женщина, ему просто в чулках так ходится. Я сижу и смотрю. Не смеюсь — я никогда не смеюсь на этом, потому что смех всё сломает, — а смотрю так, как смотрят на свою вещь, которая хорошо сделана.

«Повернись». Он поворачивается спиной. Я встаю, подхожу и кладу ладонь на ягодицу — под резинкой стрингов, на голое. Просто кладу. Не шлёпаю. Он замирает так, что слышно, как в кухне тикают часы.

Что он чувствует — стыд и возбуждение одновременно, и они у него не спорят, а складываются. Я это вижу по тому, как клетка ходит под тканью: он хочет и не может, и от того, что не может, хочет ещё сильнее. Что чувствую я — спокойствие. Очень ровное, тёплое, хозяйское. Вот он, весь, и вот моя рука на нём.

Дальше он остаётся так на весь вечер. Готовит ужин в чулках и стрингах. Ставит передо мной тарелку. Садится на пол у моего кресла, потому что на стул в этом ему нельзя, и я иногда — за ужином, между двумя кусками — кладу ногу ему на плечо. Он целует лодыжку. Это всё. Больше в этот вечер ничего не будет, и он знает.

Раздевать я его не буду. Он снимет всё сам перед сном, аккуратно сложит, положит в ящик, где лежат его чулки — не мои, его, — и ляжет рядом. И будет лежать, не касаясь меня, потому что в чулочные субботы касаться нельзя, и я буду чувствовать, как он не спит.

В воскресенье он всегда особенно ласковый. Я знаю почему. Он знает, что я знаю. Мы не обсуждаем.