Чулки на него — моими руками

Чулки лежали на кровати с утра — я положила их туда, когда он ушёл в душ, чтобы он увидел их первым делом, с мокрой головой. Чёрные, двадцать ден, с широкой кружевной резинкой. Размер на два больше моего. Я покупаю их сама, в обычном магазине, и кладу в корзину между хлебом и его сыром. Он мог бы купить сам. Но выбирать должна я.

Суббота, никуда не надо. Он вышел из ванной, увидел, остановился в дверях. Я сидела на краю кровати, уже одетая, в домашнем платье и туфлях, и ждала.

— Полотенце сними. Подойди.

Он подошёл голый. Пояс на нём был, как всегда, но сейчас я смотрела на него иначе: через полчаса вокруг стали будет кружево, и от одной этой мысли она уже казалась заметнее. Я взяла первый чулок, собрала его гармошкой на пальцах и сказала одно слово:

— Ногу.

Нога

Он поставил ступню мне на колено, как ставят на табурет, чтобы завязать шнурок. Я надела чулок на пальцы, натянула на пятку и повела вверх. Ладонями, не пальцами: по икре, через колено, по внутренней стороне бедра. Там он вздрагивает всегда, пять лет подряд, и в ту субботу вздрогнул тоже. Я не остановилась и не ускорилась.

В первый раз, три года назад, он стоять не смог — сел на кровать, и я надевала чулки ему сидящему, как ребёнку перед садиком. Он тогда закрыл лицо руками. Теперь стоит и смотрит.

Резинку я поправляла долго. Расправила кружево, провела пальцем под краем, чтобы не врезалось, посмотрела, как чёрное лежит на светлой коже. Нога у него сухая, с жёсткой икрой, и в чулке она не становится женской — она становится моей. Он стоял на одной ноге, держась за моё плечо, и дышал ртом. Смотрел вниз, на мои руки.

— Вторую.

Вторая — так же. Потом стринги. Я держала их растянутыми у пола, он вступил, я подняла их по ногам и уложила ткань поверх пояса. Кружево легло на сталь, сталь — под кружево. Клетка через чёрную сетку видна вся, каждое кольцо. Он покраснел от груди до ушей, и я видела, как под тканью пояс шевельнулся: он хотел и не мог, а оттого, что не мог, хотел сильнее. Так он устроен. Я это знаю и на это смотрю.

Пройдись

— Пройдись. До окна и обратно.

Он пошёл. Походка меняется сама: шаг короче, колени ближе, бёдра работают иначе. Он не изображает женщину, он просто идёт в чулках, а ноги в чулках ходят по-другому. У окна он остановился и — впервые за пять лет — положил ладони перед собой, на пах. Шторы были открыты. Напротив дом, восьмой этаж, кто-то на балконе.

— Руки за спину.

Он не сразу. Секунды две стоял, и я видела, как у него ходят лопатки. Потом убрал руки назад, сцепил пальцы и повернулся ко мне. Лицо красное, глаза мокрые, стоит прямо.

— Можно шторы?

— Нет.

Оттуда, с балкона, ничего не видно, кроме силуэта, и он это знает не хуже меня. Но ему было важно попросить, а мне — не разрешить.

— Обратно. Медленно.

Он вернулся. Я встала, обошла его и положила ладонь на ягодицу, под резинку стрингов, на голое. Просто положила, не шлёпнула. Он замер так, что стало слышно, как на кухне гудит холодильник. Я держала руку минуту, чувствуя, какая горячая у него кожа, и сказала то, что говорю каждую субботу:

— Хорошо. Так и ходи.

Ужин

Он готовил в чулках и стрингах, больше ни в чём. Рыбу — я велела рыбу ещё утром, и он стоял у плиты дольше, чем нужно: спиной ко мне ему легче. Я сидела с бокалом за столом и смотрела, как он стоит у плиты: спина, кружевная резинка на бедре, чёрная сетка на икре. Через полчаса поставил передо мной тарелку и опустился на пол у моего кресла, потому что на стул в этом ему нельзя. Ел с колен. Между двумя кусками я положила ногу ему на плечо, и он повернул голову и поцеловал лодыжку. Ни слова.

После ужина я перешла в спальню, легла поверх покрывала и подняла подол.

— Сюда.

Он встал на колени у кровати, между моих ног, и я смотрела не на его лицо, а вниз, на чулок на его икре — как он натянулся, когда он наклонился. Язык он знает, как я люблю: медленно, без спешки, не отрываясь. Я кончила один раз, потом второй, держа его за волосы, и оба раза видела чёрное кружево на его бедре, и от этого мне было лучше, чем от языка. Он в это время стоял на коленях в моих чулках, в моих стрингах, в моём поясе, и я его сделала таким — руками, за полчаса, в субботу днём.

— Всё. Иди.

Ему в этот вечер ничего не будет. Он знает. Пояс под кружевом остался тесным, и я не проверяла, как он там: тесно не мне.

Ночь

Раздевать я его не стала. Перед сном он снял всё сам, в ванной, сложил чулки по шву, стринги — сверху, и убрал в ящик, где лежат его чулки. Не мои. Его. Потом лёг рядом, на своей половине, не касаясь: в чулочные субботы касаться нельзя, это правило старое. Я лежала на спине и слышала, как он не спит. В первые чулочные субботы он в такие ночи просил, шёпотом, в потолок: можно руку. Я говорила нет, и он затихал. Теперь не просит. Лежит и ждёт воскресенья. Дыхание ровное, слишком ровное. Час, наверное. Потом заснул.

В воскресенье он всегда особенно ласковый. Утром принёс кофе в постель, стоял на коленях, пока я пила, и держал блюдце. Я знаю, откуда это. Он знает, что я знаю. Мы не обсуждаем: ему нужно, чтобы это оставалось несказанным, а мне достаточно того, что в ящике лежат сложенные чулки.

• Покупайте чулки сами. Кто выбрал, тот и одевает.
• Надевайте своими руками, медленно. Быстро и в ванной — это наказание, не ритуал.
• Не смейтесь. Одна усмешка — и он больше не встанет на одну ногу у вашего колена.
• Дайте ему пройтись и не разрешайте прятать руки. Стыд должен стоять прямо.
• В этот вечер ему — ничего. Пусть снимет сам, сложит и не спит рядом.