Секс, где он — только руки и рот

Полотенце висело у него на плече, руки были мокрые — я позвала его из кухни, он не успел домыть посуду. Вытер ладони, сел на край кровати и стал ждать. Я лежала поверх покрывала, после душа, в одной футболке, и минуту ничего не говорила. Он смотрел мне на колени. Он всегда смотрит на колени, когда ждёт.

Суббота у нас устроена просто. Днём он моет полы и готовит, вечером я решаю, будет ли что-то, и он не спрашивает об этом с четверга. В ту субботу я решила ещё за ужином, когда он ставил передо мной тарелку и рука с тарелкой была не совсем ровной. Он ждал с четверга. Я это видела и не торопилась.

Потом я взяла его правую руку и положила себе на живот, под пупок. Это и есть наш сигнал. Слов для начала у нас нет уже год: если ладонь на животе — можно. Если я её убираю — он встаёт и уходит, и вопросов не задаёт.

Пояс на нём был, как всегда. Ключ лежал в моей шкатулке, и в тот вечер я не собиралась его доставать. Я хотела то, что у нас последний год называется сексом: его руки, его рот и ничего больше.

Руки

Он начал с живота, там, где лежала ладонь, и пошёл вниз медленно, костяшками. Раньше, до пояса, пальцы у него работали как разминка — две минуты, чтобы перейти к главному. Теперь главного нет, и пальцы научились за год большему, чем за пятнадцать лет до этого. Он не торопится. Ему некуда.

Он гладил внутреннюю сторону бедра, сначала одну, потом другую, и я услышала своё дыхание раньше, чем почувствовала его пальцы там, где надо. Кожа у него на подушечках сухая и шершавая от воды и посуды, и это тоже часть дела: я узнаю его руки с закрытыми глазами.

— Ниже. Там. Не двигай.

Он замер, где я сказала, и держал, пока я сама не начала двигаться под его рукой. Он слушает, где я вдыхаю, и остаётся в этом месте. Иногда я ловлю себя на том, что забываю, что это он: просто руки, которые знают, что делать. Я закрыла глаза, и первый раз пришёл быстро, от пальцев, громко. Я давно не сдерживаюсь.

Руку он не убрал. Он никогда не убирает первым.

Язык

Я взяла его за волосы на затылке и потянула вниз. Он лёг между моих ног, на живот, и я услышала, как сталь стукнула о деревянную раму кровати. Тихо, один раз. Он поправился, и больше звука не было, но я знала, что там, между ним и матрасом, пояс сейчас тесный, и легче ему не станет ни через минуту, ни через час.

Языком он работает так же, как чистит мои туфли: ничего не пропуская и не спрашивая, хорошо ли. Я вела его за волосы — ближе, потом медленнее, потом ещё. Второй раз был длиннее первого, потому что я уже была открыта, и потому что в конце я прижала его лицом к себе и держала, пока не отпустило. Бедром я чувствовала кольцо пояса, тёплое от его тела. Странная вещь — кончать и чувствовать при этом его замок. Как будто то, что ему нельзя, тоже часть того, что происходит со мной.

Он поднял голову, губы мокрые, и посмотрел на мою руку. Ждал: уберу ладонь или нет.

Третий

Третий бывает не всегда. Год назад я думала, что без него внутри мне будет чего-то не хватать, и третий раз придумала как проверку: если захочу — значит, хватает. С тех пор хочу почти каждую субботу.

Я снова положила его руку себе на живот. Он понял и не улыбнулся — он в такие минуты не улыбается, лицо у него становится сосредоточенным, как у человека, которому доверили тонкую работу. Два пальца внутрь, медленно, почти без движения. Губы — на колене. Он целовал колено и держал пальцы неподвижно, а я двигалась сама, сколько хотела.

Я смотрела на него в этот момент. Дышал он ртом, часто. Плечи были мокрые. Футболку он снял ещё в начале, по моему кивку, штаны — нет: пояс под ними, и смотреть на него в тот вечер я не разрешала. Он знал, что не разрешу, и вниз не смотрел. Он стоял на краю всего, что у него есть, и не имел права ни на что — ни тереться о покрывало, ни просить, ни отвернуться. Правило простое: пока я не кончила, он смотрит на меня. Он смотрел. Третий раз я кончила медленно, глядя ему в глаза, и это было дольше, чем первые два вместе.

Колени

Потом я лежала, а он целовал мне колени. Оба, по очереди. Это он начал сам, месяцев восемь назад, я не просила. Колени — и «спасибо».

— За что? — спросила я в первый раз, тогда, весной.

— За то, что ты кончила от меня.

В ту субботу я не спрашивала. Я знала ответ и знала, что для него это и есть его оргазм — не в теле, а в том, что он сделал это руками и ртом, без себя. В глазах у него в такие минуты не голод. Голод бывает раньше, пока он ждёт на краю кровати. После — что-то похожее на гордость, тихую, опущенную вниз. Как у человека, который сделал свою работу очень хорошо и знает это.

Я провела рукой по его затылку, там, где держала его полчаса назад. Волосы были мокрые.

Он лёг щекой мне на бедро. Пояс упирался мне в голень, и я не отодвинулась.

— Завтра тоже не открою.

Я сказала это просто так, посмотреть. Он кивнул в бедро, и я почувствовала кожей, как он улыбается.

Полотенце так и висело у него на плече. Посуду он домыл в полночь, а я слушала из спальни воду и думала о подруге, которая в марте спросила: «А как вы вообще, если он всё время в этой штуке?» Я ответила ей правду. Отлично. Она не поверила. Год назад я бы тоже не поверила.

• Один сигнал вместо слов: ваша ладонь на животе. Ему проще начать, вам — не объяснять.
• Ведите его руками — за волосы, за запястье. Он не угадывает, он делает то, что ему показали.
• Пусть пояс касается вас. Сталь у бедра напоминает обоим, чем этот секс отличается от прежнего.
• Третий раз — ваш выбор, а не его награда. Хотите — ладонь снова на живот, нет — он целует колени и уходит.
• Не открывайте после. Его награда — то, что вы кончили, и он сам вам это скажет.