После сковороды — десять вопросов

Папку я положила на стол, пока он домывал сковороду. Тонкую, синюю, с одной резинкой — он знает её по цвету и по звуку, с каким резинка щёлкает по картону. Спина у раковины стала прямее. Воду он не выключил, дотёр до конца, поставил сковороду на сушилку и только тогда вытер руки.

— Подойди.

Он встал у стола, руки по швам, взгляд ниже моего лица, как положено. Я села, вытянула ноги и открыла папку. Сто двадцать вопросов в два столбца, мелким шрифтом, с номерами. Мы писали их полгода назад, три вечера подряд. Вопросы придумывала я, ответы записывал он — от руки, своими словами, на черновиках, а потом я перепечатала. Я настояла, чтобы формулировки были его. Чужое правило забывается за месяц, своё держится дольше.

— Десять вопросов. Суббота остаётся, если ответишь на все. Точно, как записано.

Суббота — это день, когда я открываю замок. Он ждал её девятнадцать дней. Я видела, как он сглотнул.

Первые шесть

Я закрыла глаза и ткнула ручкой в лист. Четырнадцать.

— Бельё по пятницам.

— Чёрное. То, которое вы положили в среду. Без права менять.

Сразу, без паузы. Я поставила галочку. Тридцать семь.

— Если я задерживаюсь после девяти.

— Пишу до девяти: где я и когда буду. Ужин остаётся на плите под крышкой. Не звоню. Не спрашиваю, где вы. Если вы не ответили, это не значит, что можно спросить ещё раз. Ложусь, когда вы скажете, а если не скажете, то…

— Хватит. Верно.

Он ответил правильно, но длиннее, чем записано, — и я это отметила. Когда человек тянет ответ, он не уверен в конце. Пятьдесят два.

— За столом.

— Молчу, пока вы не спросите. Не начинаю тему первым. Если гости, то… ну, если гости, то отвечаю, когда обращаются, но не…

— Достаточно.

Он замолчал на полуслове. Про гостей в пункте есть, но одной строкой, и он начал её разжёвывать. Я поставила галочку с вопросом сбоку. Четвёртый и пятый — про ключ на ночь и про мои туфли — он сказал слово в слово. На шестом, про сумму, выше которой он не тратит без меня, назвал старую цифру, остановился и назвал новую. Я приняла: ошибку он поймал сам.

Шесть галочек. Он стоял ровно, но левая рука уже тёрла шов на брюках.

Седьмой и восьмой

Шестьдесят один.

— Утренний порядок.

— Кофе на тумбочку в шесть сорок. Потом… потом ваши туфли на день. Потом постель. Потом столешница.

В памятке: кофе, постель, столешница, туфли. Туфли последними, потому что к тому времени я уже встала и могу передумать. Он поставил их вторыми. Так он и делает последние две недели, я заметила это ещё в понедельник и молчала. Ждала, скажет ли правильно, когда спрошу. Не сказал.

— Мимо.

Он вскинул глаза и тут же опустил. Хотел спросить, где ошибка. Не спросил, и правильно: во время ответа я ничего не объясняю. Восемьдесят восемь.

— Если нужно снять пояс, а меня нет.

— Если врач… или если больно, то снимаю запасным и пишу вам сразу.

Запасного ключа у него нет. Есть пломба с номером в конверте у меня в столе, и правило говорит: врач, о котором я знаю заранее, — единственный случай, и открываю я, а не он. «Если больно» в памятке нет. Это он придумал сейчас, потому что боится, и страх подсунул ему ответ, которого он хотел бы.

— Мимо.

Девятый, про обращение при посторонних, и десятый, про то, что он говорит, если хочет попросить ключ, он ответил так, как записано. Я закрыла папку. Две ошибки. Двадцать процентов.

Ручка

— Суббота отменяется. За каждую ошибку неделя. Следующее снятие через две.

Он кивнул в пол. Я думала, спросит про субботу, он ждал её долго. Не спросил.

— Каждое утро, до кофе, переписываешь оба пункта от руки. Лист кладёшь мне на стол. Сегодня не ложишься, пока не выучишь. Прочитаешь наизусть перед сном.

— Да, госпожа.

Я поставила чайник, взяла книгу и села в кресло в гостиной. Он сел за стол, открыл папку на шестьдесят первом и восемьдесят восьмом и начал писать. Ручка шуршала по бумаге двадцать минут. Он переписал каждый пункт по три раза, я потом посмотрела: почерк на третьем ровнее, чем на первом. Принёс лист, положил передо мной и остался стоять. Я прочитала, поставила дату в углу, убрала лист в папку и поставила папку на полку.

— Наизусть.

Он сказал оба пункта. Про туфли гладко. На «врач, о котором вы знаете заранее» голос сел, и он повторил ещё раз, сам, без моей команды. Я кивнула.

— В душ и спать.

Доставать папку в тот вечер я не хотела. День был длинный, у меня болела спина, и я почти решила перенести на неделю. Достала, потому что за неделю он бы догадался: я слишком долго смотрела на него за ужином. А проверка должна приходить, когда её не ждут, иначе он учит правила два дня перед ней и забывает через два после.

Утро

Кофе стоял на тумбочке в шесть сорок. Постель, столешница. Туфли он принёс, когда я пила вторую чашку, и поставил у двери носками ко мне. Лист с двумя пунктами лежал на столе, дата сегодняшняя. Перед выходом я остановилась в коридоре.

— Шестьдесят один.

Он сказал. Без спешки, глядя мне в подбородок.

— Восемьдесят восемь.

Сказал. Я кивнула и взяла сумку.

— Вечером ещё раз.

Двадцать процентов не стали событием. Никаких сцен и поднятого голоса. Две галочки красной ручкой и две недели, которые он теперь считает заново. Зато я знаю, какие пункты у него плывут, и знаю, что он не открывал памятку с весны. Раз в месяц, без предупреждения, папка будет ложиться на стол. Он теперь тоже это знает и, я думаю, ждёт.

• Пусть ответы в памятке запишет он сам, своими словами. Чужие формулировки не держатся.
• Десять вопросов наугад, ручкой в лист. Никаких подсказок и объяснений, пока он отвечает.
• Длинный ответ — сигнал. Останавливайте на слове «достаточно» и ставьте пометку.
• За ошибку конкретный срок и переписывание от руки каждое утро. Лист с датой в папку.
• Проверка без предупреждения, в обычный вечер. Если он ждёт экзамена, вы проверяете зубрёжку, а не память.